Был такой МАЗ, меняли ему движок каждый призыв...
Опыт - это когда на смену вопросам что? где? когда? как? и почему? приходит единственный вопрос: нафига?
Всем привет!Меня зовут Андрей, служил в 1УРР, что возле столовой была казарма старая, ротный был капитан Тюфанов, взводный старлей Медведев, старшина роты Риоев(таджик вроде),сержанты были Сафиуллин Серик(казах), Искандаров Баха, третьего не помню.После переезда в двухэтажную казарму попал во 2УРР. Первый этаж 1 рота жила, на втором 2 рота. Во второй роте ротный был капитан Шклярук(кликуха была "Трактор").Взводный у меня был тот самый старлей (потом капитана получил) Арискин который с нунчаками ходил, хороший мужик был собачка небольшая его с ним всегда бегала Джуля.Комбат Дмуховский, нач штаба Самороднев.
handr написал(а) ... Всем привет!Меня зовут Андрей, служил в 1УРР, что возле столовой была казарма старая, ротный был капитан Тюфанов, взводный старлей Медведев, старшина роты Риоев(таджик вроде),сержанты были Сафиуллин Серик(казах), Искандаров Баха, третьего не помню.После переезда в двухэтажную казарму попал во 2УРР. Первый этаж 1 рота жила, на втором 2 рота. Во второй роте ротный был капитан Шклярук(кликуха была "Трактор").Взводный у меня был тот самый старлей (потом капитана получил) Арискин который с нунчаками ходил, хороший мужик был собачка небольшая его с ним всегда бегала Джуля.Комбат Дмуховский, нач штаба Самороднев.
Привет, Андрей! А какие годы службы то?
Опыт - это когда на смену вопросам что? где? когда? как? и почему? приходит единственный вопрос: нафига?
Если я сказал, что не брал - значит не отдам! ст. Безречная 96-98 ВПОГ Вышеопубликованным постом, я, выражая явное уважение к обществу и в целях выказать уважение к религиозным чувствам верующих, не в местах, специально предназначенных для проведения богослужений, других религиозных обрядов и церемоний, без воспрепятствования деятельности религиозных организаций или проведению богослужений, других религиозных обрядов и церемоний, неорганизованно и в одиночку, без использования своего служебного положения (за неимением оного), без применения насилия или с угрозой его применения призываю к любви и дружбе, а также возвышению достоинства каждого человека либо группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе публично или с использованием средств массовой информации либо информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети "Интернет". Данное обращение относится к каждому моему вышеопубликованному посту и собеседнику. Кроме того, вышеопубликованным постом, я публично и с использованием средств массовой информации либо электронных или информационно-телекоммуникационных сетей (включая сеть "Интернет") призываю к осуществлению действий, направленных на сохранение территориальной целостности Российской Федерации. Кроме того - это моё оценочное суждение. Я против публичного распространения заведомо ложной информации об использовании Вооруженных Сил РФ, дискредитации использования Вооруженных Сил РФ в целях защиты интересов Российской Федерации и ее граждан, поддержания международного мира и безопасности, призывов к введению мер ограничительного характера в отношении Российской Федерации, граждан РФ или российских юрлиц. Я запрещаю читать этот пост тому, кто с ним не согласен. Этим постом я не дискредитирую использование Вооруженных Сил Российской Федерации в целях защиты интересов Российской Федерации и ее граждан, поддержания международного мира и безопасности, в том числе публичные не призываю к воспрепятствованию использования Вооруженных Сил Российской Федерации в указанных целях, либо на дискредитацию исполнения государственными органами Российской Федерации своих полномочий за пределами территории Российской Федерации в указанных целях, а равно на дискредитацию оказания добровольческими формированиями, организациями или лицами содействия в выполнении задач, возложенных на Вооруженные Силы Российской Федерации. Не распространяю под видом достоверных сообщений заведомо ложной информации об обстоятельствах, представляющих угрозу жизни и безопасности граждан, и (или) о принимаемых мерах по обеспечению безопасности населения и территорий, приемах и способах защиты от указанных обстоятельств
Всех, кто в погонах, кто их носил, кто знает "тревоги", кто не "косил", кто хоть раз одевал ОЗК, кто бегал бросок с вещмешком и АК... Всех, кому служба плеснула седин.. С праздником всех настоящих мужчин!
Опыт - это когда на смену вопросам что? где? когда? как? и почему? приходит единственный вопрос: нафига?
Всем привет! А почему фотографий нет или это только у меня? А с телефона ничего написать не могу. Хочу свои фото показать а как сделать это не пойму.
Нажми внизу кнопку "ПРОСМОТР" и там есть "Прикрепить файл".
Если я сказал, что не брал - значит не отдам! ст. Безречная 96-98 ВПОГ Вышеопубликованным постом, я, выражая явное уважение к обществу и в целях выказать уважение к религиозным чувствам верующих, не в местах, специально предназначенных для проведения богослужений, других религиозных обрядов и церемоний, без воспрепятствования деятельности религиозных организаций или проведению богослужений, других религиозных обрядов и церемоний, неорганизованно и в одиночку, без использования своего служебного положения (за неимением оного), без применения насилия или с угрозой его применения призываю к любви и дружбе, а также возвышению достоинства каждого человека либо группы лиц по признакам пола, расы, национальности, языка, происхождения, отношения к религии, а равно принадлежности к какой-либо социальной группе публично или с использованием средств массовой информации либо информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети "Интернет". Данное обращение относится к каждому моему вышеопубликованному посту и собеседнику. Кроме того, вышеопубликованным постом, я публично и с использованием средств массовой информации либо электронных или информационно-телекоммуникационных сетей (включая сеть "Интернет") призываю к осуществлению действий, направленных на сохранение территориальной целостности Российской Федерации. Кроме того - это моё оценочное суждение. Я против публичного распространения заведомо ложной информации об использовании Вооруженных Сил РФ, дискредитации использования Вооруженных Сил РФ в целях защиты интересов Российской Федерации и ее граждан, поддержания международного мира и безопасности, призывов к введению мер ограничительного характера в отношении Российской Федерации, граждан РФ или российских юрлиц. Я запрещаю читать этот пост тому, кто с ним не согласен. Этим постом я не дискредитирую использование Вооруженных Сил Российской Федерации в целях защиты интересов Российской Федерации и ее граждан, поддержания международного мира и безопасности, в том числе публичные не призываю к воспрепятствованию использования Вооруженных Сил Российской Федерации в указанных целях, либо на дискредитацию исполнения государственными органами Российской Федерации своих полномочий за пределами территории Российской Федерации в указанных целях, а равно на дискредитацию оказания добровольческими формированиями, организациями или лицами содействия в выполнении задач, возложенных на Вооруженные Силы Российской Федерации. Не распространяю под видом достоверных сообщений заведомо ложной информации об обстоятельствах, представляющих угрозу жизни и безопасности граждан, и (или) о принимаемых мерах по обеспечению безопасности населения и территорий, приемах и способах защиты от указанных обстоятельств
Мне чуть за пятьдесят. Страшная, пугающая цифра. Лет тридцать, даже двадцать назад человек в этом возрасте для меня – это почти старик. Когда мне было девятнадцать, первой женщиной моей была двадцативосьмилетняя прапорщица – для меня тогда уже взрослая женщина, тетя. Сейчас, когда я об этом вспоминаю, становится смешно. К чему я это? Да к тому, что все относительно. И пережитые события воспринимаются в разном возрасте всегда иначе, чем в моменте.
Мне девятнадцать. Я пацан. Как и многие в моем возрасте – худой, с широко раскрытыми глазами, взирающий на мир взрослой жизни, который внезапно предстал передо мной в лице командира взвода с давно забытой фамилией. Нас сорок человек. Дезориентированные, внутренне подавленные, внешне ершистые и дерзкие, мы стоим в новенькой мятой форме. Кому-то она великовата, кому-то мала, некоторым повезло – подошла по размеру. Мы не умеем ее носить и выглядим как кучка ряженых… я не знаю слова, которое способно описать тех, на кого мы похожи. Новобранцы. Человек со стороны, не знакомый с армейской службой, ни за что не отличит солдата, отслужившего несколько недель, от старослужащего. Ну может только, если очень внимателен к деталям.
По команде «смирно» мы тянемся вверх, выпячивая грудь. Золотые пуговицы со звездами, так манившие меня в детстве, блестят в желтоватом свете тусклой казарменной лампочки. Прапорщик медленно идет вдоль строя, на губах его ироничная улыбка. Он среднего роста, подтянутый, от него ощущается сила и опасность. Я встретил взгляд его серых глаз, увидел в них пьяный блеск и понял, что ничего хорошего нас не ждет.
У прапорщика в руках тетрадка. Он зачитывает фамилии, спрашивает откуда, комментирует, смеется своим же шуткам.
- Еремеев!
- Я!
- Откуда?
- Улан-Удэ.
- Елисеев!
- Я!
- Откуда?
- Нерюнгри.
- Это че за х..я?
- Якутия.
- Что за херня – одни якуты и буряты. Вы че – сговорились? – он гыгыкает. – Тогда так, кто не знает: у нас здесь правила такие: бурят – в наряд, якут – еб…т.
Мы молчим. Прапорщик смеется своей шутке. Представления об армии, которые были у многих из нас до недавнего времени, рухнули, разбились. Впервые в жизни я столкнулся с тем, что сейчас принято называть ожидание и реальность. Три недели назад я экстерном сдал выпускные экзамены и получил диплом фельдшера. В военкомате обещали, что армия найдет каждому из нас лучшее применение по его навыкам и специальности. По наивности я ожидал распределения в госпиталь или в медсанбат. Это же логично.
Но вот я здесь. Вчера, на третий день службы, мы приняли присягу, и из полутора сотен призывников нас осталось четыре десятка. Остальных куда-то отправили, а нам объявили, что оставляют в сержантской учебке. Выдали нашивки, нитки и иголки. Всю ночь напролет мы занимались тем, что пришивали полученные знаки различия – на черном бархате петлиц золотистые маленькие танки в профиль, на шевроне – танк полубоком, сверху красная звезда, на черных погонах – две желтые буквы «СА». Что все это значит?
Я подошел к командиру роты, капитану Домашенко.
- Товарищ капитан! Разрешите обратиться? – я поднял руку и держал распрямленную ладонь у бритого виска.
- К пустой голове руку не прикладывай. – осадил он меня, обернувшись у распахнутой двери канцелярии. – Что хотел?
- Товарищ капитан… – я чуть замешкался, опустил руку. – А в какие войска я попал?
Домашенко долго и внимательно посмотрел на меня.
- Ты дебил?
- Никак нет.
- Просто я фельдшер, я думал…
- Мне похер, кто ты. Ты в танковых войсках. Это ремонтный батальон.
Капитан захлопнул дверь за собой, а я остался посреди коридора. В голове вертелся один вопрос: как же так? Танковые войска. Ремонтный батальон. Какое отношение я, медик, имею к ремонту танков? Да я вообще не технарь. Я даже машину водить не умею. От ощущения только что вскрывшегося грандиозного обмана захлестнула такая обида, что на глазах едва не навернулись слезы. А как же госпиталь?
На следующий день в шесть часов утра, подгоняемые пинками и окриками сержанта Ковалевского, мы одеваемся. В узком проходе между койками тесно. Хватая штаны, кителя с табуреток, мы надеваем их, мешая друг другу. Сопим, пыхтим. Все молча. Только Ковалевский кричит то на одного, то на другого.
- Рота, стройся! – сержант стоит в дальнем свободном конце прохода на широко расставленных кривых ногах. – Эй, ты, длинный, тебя что, портянки заматывать не научили? Пять секунд!
Мы бежим в центральный проход, на ходу натягивая кители, застегивая пуговицы. Уже стоя в строю, я надеваю ремень и зацепляю крючок на вороте. А кто-то сапоги еще не надел, запутавшись в портянках.
- Длинный, ты оглох? Вся рота тебя одного ждет.
Тот, кого называют Длинным, ростом сто шестьдесят пять сантиметров, а сержант – полтора метра. Все, кто выше, для него длинные. Фамилия у бойца странная – Шнек. Когда на полусогнутых ногах он бежит мимо Ковалевского, тот отвешивает ему пинка под зад.
- Бегом в строй, воин!
Переминаясь, распихивая локтями друг друга, мы выравниваемся в шеренгах. Я стою в первой. Сержант становится в начале строя. Кричит:
- Р-рота-а!
Мы выпрямляем спины, отводим локти назад, чуть подавая корпус вперед.
- Р-равняйсь!
Я выпячиваю грудь, еще сильнее подаюсь вперед, поворачиваю голову вправо.
- Сми-ирна-а!
Начинается утренняя перекличка. Мы начинаем привыкать к ней. В помещении тусклый свет. В окна заглядывают белые фонари, проливая синеватый свет. Изморозь на стеклах искрится от него. В казарме ощутимо прохладно. Снаружи минус сорок. Я почти перестал ощущать запах пота и портянок.
Сержант командует построение у входа. Сейчас он поведет нас на завтрак. Толкаясь, мешая друг другу, мы толпимся у открытого шкафа с шинелями – каждый ищет свою. Мы еще не умеем их различать и поэтому ищем с внутренней стороны на отвороте свои фамилии, написанные хлоркой. Шинель тяжелая, неудобная. Застегнув ее, я чувствую скованность и неповоротливость. Построившись в колонну по двое, мы идем в столовую. Очень холодно. Нос и уши прихватывает морозом.
- Р-рота-а! – подает команду Ковалевский.
Мы должны с усилием притопывать, чтобы шаг становился чеканный, звонкий. Выходит не очень. Даже в ногу не у всех получается маршировать.
- Не слышу! – орет сержант. – А ну еще раз. Рота!
Мы притопываем. Получается чуть лучше.
- Я не понял, бойцы? Стой! Р-раз, два. Кру-у-гом! На месте! Ша-агом, марш!
Мы маршируем на месте. В желудке скребет. Ноги в сапогах начинают подмерзать даже сквозь пару портянок. В свете уличных фонарей видно, как поднимается пар над нашими головами. Мы почти дошли до столовой, но Ковалевский заставляет нас вернуться к казарме – она в двух сотнях метров. По дороге несколько раз он отдает команду «Рота». Под конец у нас получается немного лучше. Мы возвращаемся строем в столовую. У входа уже стоит колонна из автобата. Их два батальона, и в каждом полторы, а может и все две сотни человек. Медленно она втягивается внутрь. По команде «вольно» мы притопываем и подпрыгиваем на месте. От предвкушения еды настроение у всех улучшается. Кто-то даже отпускает шуточки. Через шинель со спины пробирает холод, и я, подпрыгивая на месте, свожу и развожу плечи.
- Нужно меньше пить. Нужно меньше пить. Пить нужно меньше. – повторяю я известную фразу из фильма.
Данилко, стоящий со мной в одной шеренге, услышав, смеется. Он с меня ростом, жилистый, у него длинная шея и выступающий кадык. До армии он был шахтером в Новокузнецке.
Когда подходит наша очередь, я почти не чувствую пальцев ног.
- Ро-та, в столовую, в колонну по одному. Бе-егом… Марш!
По одному мы срываемся с места, бежим к низенькому крыльцу. Внутри все еще толпится автобат. Мы пристраиваемся им в хвост. Тут толчея и неразбериха. В помещении едва теплеет. От клубов пара и тусклого света ощущение, что находишься в подвале. В воздухе – гул голосов, шелест одежды, шорканье подошв сапог о мраморную плитку и бряцанье ложек о дно тарелок.
- Первая рота, закончить прием пищи! – подает голос рослый сержант с квадратной физиономией. Он встает, расправляя складки под ремнем, и идет к выходу. Вместе с ним поднимаются те, кто успел получить пищу и уже поел. Последние только подходят к своему столу с тарелками и кружками. Услышав команду, они затравленно озираются, на ходу берут в одну руку с тарелкой кружку, из нее выплескивается на пол и на амуницию жидкий чай. Продвигаясь к окну приема грязной посуды, они спешно запихивают в рот хлеб, кусок масла, ложкой быстро черпают сечку. Быстро работая челюстями, оглядываются – если опоздают, то сержанту влетит так, что мало не покажется. Но как бы ни торопились, а съесть все, что положено, не успевают. Кто-то прячет кусок хлеба в карман шинели. Это серьезный проступок. За это следует серьезное наказание и навешивается, как клеймо, «Нехватчик».
Нехватчик – это тот, кто не доедает, кому не хватает выдаваемой порции. То есть дистрофик. Мы не дистрофики. Но не хватает всем. Порции большие. На завтрак обычно сечка или перловка. И то и другое я не люблю. Иногда дают бигус. Я ненавижу его. Это тушеная капуста. Она вонючая и едва подсоленная. В вестибюле столовой на стенде написано меню. Из него я узнал, что в бигусе, кроме капусты, должен быть картофель, лук, морковь и тушенка. Но у нас – только сваренная капуста. В обед – щи. В них в жидком бульоне капуста. Тоже без картофеля. И тот же самый бигус. К перловке в обед бывает мясо, но нам почему-то всегда достаются его фрагменты и измельченные кости. И большие куски сала. Это называется гуляш.
Сейчас снова перловка.
- Вторая рота, закончить прием пищи!
Со скрежетом и грохотом отодвигаются стулья. Толпа остриженных налысо солдат поднимается из-за столов и с пустой посудой движется к окну приема грязной посуды, оттуда – на выход. Наши потоки смешиваются. Я вижу обветренные лица, потрескавшиеся губы, у некоторых – затравленные взгляды. Последние жуют на ходу хлеб, зажатый в кулаке. У троих – свежие фингалы. У одного – коросты запекшейся крови на подбородке, как от обширной ссадины. Этого «побрили» вафельным полотенцем за неряшливость.
Когда подходит моя очередь, я беру поднос, кладу на него ложку. Повар из старослужащих, в белом скособоченном колпаке, фартуке поверх кителя ПШ, быстро глянув на меня и оценив мое место в армейской иерархии, выдает два куска белого хлеба. Сверху кладет круглый диск желтоватого масла. Я прохожу вдоль раздачи, и другой повар одним движением наваливает в мою тарелку вязкую перловку. Я ставлю на поднос тарелку, прохожу еще несколько шагов и беру с полки кружку с розоватой жидкостью. Это кисель. Это пахнет как кисель. На вкус напоминает кисель. Даже выглядит почти как кисель. Но это такой же кисель, как на обед будет бигус.
Нас меньше, чем в автобате, поэтому все успевают поесть, пока Ковалевский не спеша прожевывает свои корки хлеба со сливочным маслом. Сержантам повара по понятным причинам выдают лучшее из имеющегося. Ковалевский всего на полгода в армии. И хоть он черпак, а не дед, но для нас он все равно старослужащий, а мы для него – духи. Его статус изменился не так давно, не прошло и месяца с небольшим. Но в своем праве он высокомерен и смотрит на нас как на насекомых. Мы же пока ничего не понимаем. Для нас он дед. Мы не видим различий между собой и старослужащими и не понимаем, как те безошибочно определяют, что мы духи. А между тем эти отличия имеются. То, как загнуты кокарда на шапке и пряжка ремня. Какой ширины и как подшит подворотничек на кителе. Как отглажены складки на спине на ПШ. Обрезаны или нет голенища сапог. Даже то, как надет ремень: натянут между четвертой и пятой пуговицами либо болтается «на яйцах» (не в буквальном смысле, конечно).
Съев все положенное, я все же испытываю сильный голод. Каша стоит где-то в глотке. Желудок набит. Но голод я испытываю такой, будто и не ел вовсе. И наверное, смог бы запихнуть в себя еще столько же. Первые два дня я не ел перловку и сечку. А теперь съедаю все без остатка. Вчера ненароком увидел, как один из солдат автобата, видимо «злостный нехватчик», из тех что заходят последними, прямо из бака с помоями быстро схватил надкушенное яйцо и украдкой запихал себе в рот. Когда он проходил мимо, то начал икать. Этот парень был сломлен, и мне стало страшно, что со мной может произойти то же самое.
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"
[ Редактирование 22.04.26 : 19:38 ] Опыт - это когда на смену вопросам что? где? когда? как? и почему? приходит единственный вопрос: нафига?
Из цикла "не вошедшее в книгу" ВЗГЛЯНИ МОИМИ ГЛАЗАМИ. 1995. Дневник русского солдата
После завтрака снова устраивают построение. Прапорщик, стоя напротив, зачитывает списки в наряды: в столовую, в кочегарку, в парк. Назначает дневальных и дежурного по роте. Десять человек – на уборку территории.
Мне выпала кочегарка. Я не знаю, что там да как. Ковалевский ведет двенадцать человек в каптерку. Там нам выдают серые валенки и пропахшие дымом, все в угольной пыли ватные бушлаты. Мы одеваем все это и ждем Ковалевского. Тот, приободрившийся после завтрака, веселый, выводит нас на улицу, строит в колонну по двое и ведет за собой. По одному проходим через КПП. Впервые с приезда сюда мы оказываемся за пределами воинской части. Идем вглубь военного городка. По дороге с сиреной проносится машина скорой помощи, и от внезапно навалившейся тоски у меня сжимается сердце. Подавляя желание бежать за ней, размахивая руками, крича, чтобы меня взяли с собой, я, озираясь, иду вместе со всеми.
Кочегарка огорожена бетонным забором. У дальнего конца виднеются горы золы. Через приоткрытые массивные двустворчатые ворота мы входим внутрь. Слева, одна за другой, шесть печей. Справа напротив каждой – окно подачи угля снаружи. Между ними широкий проход метров в пять.
- О-о-о… Свежее мясо пригнали. Духи. Душары. – навстречу нам собирается кучка кочегаров, человек десять. Самый большой из них – якут в высокой новенькой шапке. Ростом он выше меня. И крепче меня. Ватник на его груди наполовину расстегнут, ремень низко перехватывает его почти на бедрах. Щелочки его раскосых глаз словно подведены тушью. Он здесь старший. Я понимаю это по тому, как он распоряжается, кого куда послать на работу. Остальные кочегары ведут себя нагло и уверенно. Мы для них – ничто.
Старший кочегар здоровается с Ковалевским и стреляет у него сигарету. По поведению сержанта, по тому, как он снизу заискивающе заглядывает в глаза этому деду, как суетливо вынимает заранее приготовленную сигарету из шапки (пачку с собой предусмотрительно не взял), понятно, что он тут ничего не решает.
- А че таких доходяг привел? Они же окочурятся через полчаса. – закуривая, произносит якут. – Это новенькие, что ли?
- Ага. – Ковалевский прячет зажигалку. – Эти еще ничего. Есть такие – вообще дистрофики.
- Откуда? Земляки есть? – кочегар обводит нас взглядом без особого интереса, просто так заведено. – Есть из Якутии?
- Я из Якутии. – отзывается Коля Шнек.
- И я тоже. – подает голос Кочетов.
- Я тоже из Якутии. – говорю я.
Вместе со мной оказывается пятеро земляков. Мы называем свой город или поселок. Кочегар разочарован – из Якутска никого нет.
- Ты, ты, ты и ты. И вот вы двое. – якут тычет грязным согнутым в ногтевой фаланге пальцем, в том числе в меня. – Вон там берете лопаты и ломы. Идете на улицу. Будете уголь вот в эти окна подавать. И не дай бог у меня он закончится быстрее, чем вы накидаете. Я вам очки разорву.
Он лыбится, и другие кочегары ржут.
Мы разбираем инструмент, и один из кочегаров ведет нас на задний двор. Там под самую стену свален в кучи уголь. Он слежался и смерзся. Ломами мы долбим его, откалывая породу, и совковыми лопатами закидываем в окна у нижнего края стены. Сквозь них видно, как кто-то там, внутри, подбирает уголь и наваливает в тачку. Наполнившись, она укатывает.
Временами снизу кричат, что пока хватит, и мы останавливаемся. Я взмок. Облокотившись на черенок лопаты, остываю. Пар валит из-под расстегнутых бушлатов – от меня и от остальных.
Так мы работаем до двенадцати. Приходит Ковалевский и отводит на обед. Там – щи и бигус. Хлеба – три куска. И снова кисель. Пообедав, возвращаемся в кочегарку. Все не так и плохо. На этот раз меня оставляют внутри и дают тачку. Я вожу ее то к одной, то к другой топке. Там опрокидываю и вываливаю уголь в кучу. Кочегар, с измазанным сажей лицом, без бушлата, лишь с обвязанным вокруг шеи шарфом, подбирает черные куски породы и аккуратно и точно закидывает в дышащее жаром жерло.
Когда везу пустую тачку обратно, меня останавливает тот самый якут.
- Стой! Раз-два. – он глядит сквозь щелочки век и вроде бы улыбается. – А ты че такой ох..й, а? Боец?
Я ставлю тачку и выпрямляюсь. Не понимаю, что он имеет в виду. Мозг лихорадочно соображает. Полчаса назад, на обеде, Данилко, подсвечивая свежим фонарем, делился тем, как его получил.
- …А этот дед спрашивает: «Сколько лампочек в коридоре?» – он осторожно потрогал пальцами припухлость под глазом. – Я говорю: восемь…
- Да не-е, – перебил Шнек. – Там меньше.
- Ну да, так и скажи, когда тебя спросят.
- А че? Сейчас вот вернемся, я сосчитаю.
- Ага, давай. Я потом погляжу на тебя. – грустно усмехнулся Данилко.
Мы уже съели первое и принялись за второе. Я прислушивался к разговору, хоть и не встревал. Было важно узнать любую новую информацию.
- Так сколько лампочек-то? – спросил полный солдат с короткой шеей и широким лицом, по фамилии Клешнев.
- Да нисколько. Лампочки там вообще ни при чем.
- А что тогда? – подтирая хлебом подлив в пустой тарелке, спросил Шнек.
- Сколько тебе до дембеля осталось – столько и лампочек.
- Полтора года, что ли?
- Ты, Шнек, совсем? – Клешнев постучал его по голове.
- А че?
- Че? – передразнил он. – Как лампочек полтора года может быть?
- Как?
- Да ну тебя.
Эти разговоры мгновенно промелькнули в голове. Я гляжу на якута – как он, зажав сигарету в зубах, вальяжно стоит напротив. И двое кочегаров помоложе по бокам ухмыляются.
- Оглох?
- Я не ох..й. – отвечаю я запоздало.
- На дембель собрался, что ли, или че?
- Нет.
- Че нет? А че кокарда прямая, как у дедушки?
- У какого дедушки? – все еще не понимаю я.
- У дедушки Ленина. – ржет низенький кочегар с поросячьими глазками, и все втроем они ржут.
- Да он совсем душара, ты погляди на него – мамины пирожки еще из ж..пы не высрал. – гундосит долговязый с шарфом вокруг худой шеи.
- Или ты вообще за пах? Может? А-а? – Якут вынимает изо рта сигарету и стряхивает пепел. – Присягу-то принял?
- Принял.
- Ладно. Дык вроде из Якутии говорил. Откуда? Из Мирного?
- Из Нерюнгри.
- Ну да. Почти земляки. Ладно, братва, – якут отступил в сторону, – пропустите его, пусть едет.
Я увожу тачку. Недалеко от выхода замечаю Ковалевского и, подкатив к нему, спрашиваю про кокарду. Тот, усмехаясь, снисходительно отвечает, что у него она почти плоская, как дорога к дембелю. Он уходит, а я, сняв шапку, сгибаю кокарду.
Вскоре тот же самый якут, проходя мимо, снова останавливает меня.
- Нет, ну ты конкретно ох..й.
- А че не так-то?
- Ты че кокарду загнул, как черпак? – Он закидывает лопату на плечо. – Давай лося.
- Какого лося?
- Лося не знаешь? – он смеется.
- Не-а.
- Щас научу. Смотри. Вот так руки делаешь. – он скрещивает ладони у себя на лбу, обращая раскрытые ладони ко мне. – Пальцы растопыриваешь. Видишь – рога у лося?
- Вижу.
- Ну… Давай. Делай лося.
- Зачем?
- Ты че, совсем дерзкий? – выражение лица его изменилось, сделалось угрожающим. – Лося, я сказал, делай. Покажу тебе, как кокарда должна быть.
Не подозревая дурного, я нерешительно поднял и скрестил руки на лбу, как раз над кокардой. И только хотел спросить, что дальше, как получил оглушительный удар лопатой – такой, что металл, казалось, даже зазвенел. Или это в голове у меня зазвенело.
- Зачем? – на этот раз я начинаю подозревать недоброе.
- Давай, не ссы. Кокарду поправлю тебе.
Я снял и подал шапку. Якут взял ее, повертел, заглянул зачем-то на подклад, оглядел кокарду.
- Почти получилось.
Я тоже посмотрел – круто согнутая кокарда немного распрямилась. Якут немного ее разогнул и вернул мне шапку.
- Лови, зема. И гляди – вот так должна у тебя быть. Рано тебе сгибать ее.
О случившемся я рассказал своим товарищам, и те быстро принялись слегка подгибать свои кокарды. Мы посмеялись. Шнек напрягся. По его озабоченному лицу было видно, что он боится. Да и все мы в душе переживали о том, что будет дальше, как сложится наша служба, и думали, сможем ли мы избежать подобных ситуаций в будущем.
А служить было еще долгих восемнадцать месяцев. В два раза больше, чем лампочек в кочегарке.
Сергей Елисеев, фрагмент из книги "Взгляни моими глазами. 1995"
Опыт - это когда на смену вопросам что? где? когда? как? и почему? приходит единственный вопрос: нафига?
